Портрет угрюм бурчеева
![Портрет угрюм бурчеева](https://chevymetal.ru/wp-content/themes/mh-magazine-lite/images/sefal.jpg)
Лицо начальника сперва побагровело, потом как-то грустно поникло. Достоевский Преступление и наказание Психологический портрет героя Л. Он был кровожаден, как истый демон.
Повелел уничтожить город Глупов и построить город Непреклонск. Пытался совладать с рекой, однако у него ничего не получилось. Таинственным образом испарился в году , после чего история прекратила течение своё. Фамилия героя стала нарицательной для деятельного администратора-самодура. Описание деятельности майора Угрюм-Бурчеева является сатирическим изображением военных поселений, которые создал Аракчеев по указанию Александра I см. Аракчеевщина [2]. Внешность Угрюм-Бурчеева точно совпадает с внешностью Аракчеева [2].
Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Угрюм-Бурчеев рис. Описание [ править править код ] Это мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой.
Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Салтыков Щедрин.
История одного города. Редакция текста и комментарий Б. Органчик Угрюм-Бурчеев.
![Угрюм-Бурчеев в](https://obrazovaka.ru/wp-content/images/essay/harakteristika-ugryuma-burcheeva-219626.jpg)
Органчик Оно История одного города. Опера «Помпадуры». Но при всем том его личная монада оставалась незатронутой, она парила по-прежнему в своем многосолнечном Ирольне, и его человеческий образ, его характер неизбежно отражал в какой-то мере свет этой монады, сколько бы преград ни ставили между монадой и человеком его демонические пестуны.
В характере оставались даже и такие свойства, которые казались мешающими с точки зрения его миссии, но которые не могли быть заглушены окончательно. Этот человек не сделался ни кровожаден, ни активно жесток; он упорно веровал в Доктрину и работал не во имя свое, а во имя этого идеала. Он по-своему любил народ и человечество, хотя и обобщенно-абстрактной, мечтательно-головной любовью. Он желал им блага, как сам это благо понимал, и если прибегал порой к весьма крутым мерам, умея проявлять даже неумолимость, то это диктовалось не мстительностью, не бесчеловечностью, а уверенностью в том, что такова печальная революционная необходимость.
Пролитие крови или причинение страданий само по себе не доставляло ему никакого наслаждения. Даже когда совершенный против него террористический акт вызвал его тяжелое ранение и едва не стоил ему жизни, вождь нашел в себе нравственную силу и достаточную политическую дальнозоркость, а может быть и гуманность, чтобы настоять на том, чтобы политическая преступница была подвергнута не казни, а тюремному заключению.
К своим товарищам по партии он относился с отеческой бережностью и даже против тех из них, которые возглавляли внутри партии оппозиционные течения, он не принимал иных мер, кроме дискуссионной борьбы, партийного внушения и давления собственного авторитета. Политические деятели, много раз демонстрировавшие свое инакомыслие, как Троцкий, Зиновьев, Бухарин, оставались активными членами элиты и несли громадную нагрузку в общем партийно-государственном труде.
Множество случаев, когда его вмешательство предотвращало незаслуженно суровую кару или слишком крутое мероприятие властей на местах, доказывают, что первому вождю нередко бывали доступны общечеловеческие чувства жалости, сочувствия, справедливости.
Слишком искренне впитал он в себя демократические идеалы предыдущих поколений; он был слишком интеллигентен для того, чтобы его удалось превратить в тирана. Доказывается все это и его отношением к так называвшимся тогда нацменьшинствам: его указания на этот счет проникнуты такой заботливостью о том, чтобы не ранить болезненно обострившееся благодаря вековым гонениям национальное самолюбие, полны такой настороженной человечностью и таким пониманием психологии уплетенных наций, что диву даешься: как могли подобные указания столь беззастенчиво и цинично попираться его преемником.
Ленин был интернационалистом не на словах, а на деле. Он во многом был осуществителем темной миссии, но он глубоко верил в то, что его деятельность направлена на благо человечества. Другая природа и другое предсуществование второго вождя определили и совершенно другой его характер. Каждая из инкарнаций этого существа была как бы очередной репетицией. В предпоследний раз он явился на исторической арене в том самом облике, который с гениальной метаисторической прозорливостью запечатлел Достоевский в своем "Великом инквизиторе".
Это не был Торквемада или кто-либо другой из крупнейших руководителей этого сатанинского опыта; но и к рядовым работникам инквизиции он не принадлежал. Он появился уже на некотором спаде политической волны, и в течение его многолетней жизни ему стало ясно, что превратить католическую церковь в послушный механизм Гагтунгра, в путь ко всемирной тирании, не удастся. Но опыт деятельности в русле инквизиции очень много дал этому существу, развив в нем жажду власти, жажду крови, садистическую жестокость и в то же время наметив способы связи между инспирацией Гагтунгра, точнее - Урпарпа, и его дневным сознанием.
Эта инспирация стала восприниматься временами уже не только через подсознательную сферу, как раньше, а непосредственно подаваться в круг его бодрствующего ума. Есть специальный термин: хохха. Он обозначает сатанинское восхищение, то есть тип таких экстатических состояний, когда человек вступает в общение с высокими демоническими силами не во сне, не в трансе, а при полной сознательности.
Теперь, в XVI веке, в Испании, хохха стала доступна этому существу Оно достигло ступени осознанного сатанизма. Промежуток между этой инкарнацией и следующей протекал сперва, конечно, на Дне, куда шельт вместе с астралом были сброшены грузом ужасной кармы; а затем в Гашшарве: извлеченный туда Урпарпом и его слугами, потенциальный антихрист подготавливался там свыше лет к своему новому воплощению.
Напомню, что монада, некогда похищенная для него из Ирольна самим Гагтунгром у одного из императоров Древнего Рима, продолжала томиться в плену, в пучине лилового океана, в Дигме, а как бы обезглавленный шельт императора пребывал в подобии летаргического сна в одном из застенков Гашшарвы, Кажется, однако, что в глубине существа, о коем идет речь, оставалась еще, вопреки осознанному преклонению перед Гагтунгром, то ли крохотная искра, то ли некоторая тень сомнения в правильности своего выбора.
Возможно, впрочем, что это был просто инстинктивный страх перед невообразимо ужасной катастрофой после грядущего апофеоза. Так или иначе, эта искра была наконец потушена в начале его нового существования на земле. В маленькой стране на границе Азии и Европы, в горной деревушке, в бедной верующей семье снова увидело солнечный свет это существо; и еще подростком распростилось оно навсегда со всем, что прямо или косвенно связано с христианством. Казалось, Провиденциальные силы еще раз приоткрыли ему двери спасения, предоставив возможность дальнейшего пути в лоне церкви, в сане священника.
Но какие перспективы могла бы сулить эта скромная дорога существу, одержимому импульсом владычества надо всем миром? С подготовкой к духовному пути - в обоих значениях этого слова - было покончено навсегда - окончательно и бесповоротно.
Возможно также, что выбор, по существу, был сделан раньше, еще в Гашшарве, теперь же он только нашел соответствующее выражение в Энрофе. Объект многовековых попечений дьявола примкнул к революционному движению на Кавказе и основательно проштудировал Доктрину, отчетливо поняв, что не найти ему ни лучшей маски, ни лучшей программы для первых мероприятий после захвата власти.
Но почему, вернее, зачем это существо, предназначенное к владычеству над Россией, было рождено не в русской семье, а в недрах другого, окраинного, маленького народа? Очевидно, затем же, зачем Наполеон был рожден не французом, а корсиканцем, не наследником по крови и духу великой французской культуры и национального характера этого народа, а, напротив, узурпатором вдвойне: захватчиком не только власти, к которой он не был призван ни обществом, ни правом наследования, но еще вдобавок власти в стране чужой, а не в своей собственной.
И Корсика, и Грузия, страны суровые, горные, культурно отсталые, где человеческая жизнь стоит дешево, а всякий конфликт перерастает в кровавое столкновение, сделали свое дело, укрепив в обоих своих порождениях глубокое презрение к ценности человеческой жизни, жгучую мстительность, неумение прощать и ту поразительную легкость, с какой уроженцы этих стран готовы пустить в ход оружие.
Для того чтобы лучше выполнить свое предназначение во Франции и в России, оба эти существа должны были быть как бы чужеродными телами в теле обеих великих стран, не связанными никакими иррациональными, глубинными, духовными нитями с тем народом, которому предстояло стать главной ареной их деятельности и их жертвой по преимуществу.
Надо было прийти "с топором в руке неведомо отколь и с неисповедимой наглостью" действовать так, как действует завоеватель на порабощенной земле. Людовик XIV хладнокровно вел свои войны, отождествляя государство с самим собой и посылая на смерть тысячи французов. Петр I пожертвовал несколькими десятками тысяч крепостных крестьянских душ ради сооружения Петербурга. Ленин трудился ради мировой революции, которая стоила бы жизни, вероятно, миллиону человек.
Но бросить чуть не половину мужского населения Франции в пасть непрерывных войн, имевших единственной целью расширение зоны личного властвования; пожертвовать для спасения своего никем и ничем не благословленного престола по крайней мере десятью миллионами российских солдат, а потом посадить за проволочную изгородь одну пятую часть населения страны и при этом быть готовым на превращение в лунный ландшафт ее прекраснейших городов и самых цветущих областей ради химеры распространения своего владычества на всю планету - нет, на такие деяния не отважились бы ни Людовик, ни Петр, ни Ленин - никто, в чьих жилах течет та же кровь, что и проливаемая кровь народа, для кого культурные ценности нации - его ценности, ее прошлое и будущее - его прошлое и будущее, а земля, по которой он ступает, - драгоценная, милая и незаменимая земля Родины.
Но "отец лжи", подготавливая свое детище из века в век, никогда не внушал ему, разумеется, всей правды - ни о конечных целях и возможностях, ни о значении отдельных этапов подготовки.
Обеспечивая его инкарнацию в последний раз, великий демонический разум понимал, что для царства антихриста в Энрофе еще не созрели условия, равно как и сам кандидат совершенно не готов для подобной роли. В его существе еще не были припасены вместилища для тех сверхчеловеческих даров, какие были бы необходимы владыке мира.
![История одного города(7)](https://xarakteristika.ru/wp-content/uploads/2021/06/ugryum-burcheev-749x1024.jpg)
Органы, которые впоследствии должны были развиться в его материальном составе, оставались еще в зачатке. Еще некуда было вложить гениальность научную, гениальность государственную, гениальность художественную, гениальность темной религиозности. Ибо способности к погружению в состояние хохха еще недостаточно для того, чтобы облечь материал, полученный через дьявольское духовидение, в обаятельные для человечества формы великой квазирелигии. Урпарп знал лучше всех, что предстоит еще не спектакль, а только генеральная репетиция.
Но следовало укреплять в сознании детища иллюзию о том, что это - не репетиция, а уже долгожданный спектакль и что именно в этой инкарнации он сможет достичь, если будет играть хорошо, своей всемирной цели.
Такая иллюзия явилась бы сильнейшим стимулом для актера - играть во всю силу: сильнейшим стимулом в его деятельности на посту вождя всемирного революционного потока. Жутко вглядываться в сохранившийся портрет этого существа еще в те дни, когда оно было ребенком. Какой потрясающий контраст с лицом маленького Ленина! Ничего мальчишеского, ни проблеска детского!..
Заостряясь, он наконец увенчивается тою выпуклостью, которая говорит о высокой мистической одаренности. Подбородок длинный и узкий; впоследствии он резко раздастся вширь.
![*История одного города: Образы градоначальников](https://kakoy-smysl.ru/wp-content/uploads/2021/09/hiddxqr5.jpg)
Нос воинственно выдается вперед; в очертаниях сухих и бледных, стиснутых губ - упорство, бессердечие и странная, неинтеллигентная тупость. А глаза, напряженно сдвинутые, глядят так угрюмо, самоуверенно и с такой заведомой враждебностью ко всему, что перед ними находится, какой никогда не встретишь у ребенка.
Тридцать лет повсеместно маячил перед нами портрет этого существа - уже не мальчиком, разумеется, а мужчиной. Нельзя было сделать ни шага, чтобы не встретить его справа, слева или впереди.
И трудно освободиться от привычки к этому лицу, от множества ассоциаций, вызываемых у нас при его виде, и взглянуть на эти черты непредубежденно. На большинстве портретов глаза вождя слегка сощурены, как бы полуприкрыты чуть-чуть припухшими веками. Иногда - это гримаса, долженствующая имитировать добродушно-хитрую полуусмешку, как у Ленина, иногда же это похоже на напряженное всматривание вдаль. Лишь на известном портрете, принадлежащем кисти Бродского, глаза раскрыты так, как им надлежит быть: непроглядная тьма, свирепая и грозная, смотрит оттуда.
Густые волосы, зачесанные назад, скрывают ненормальность черепа; знаменитые усы смягчают слишком разоблачающую линию губ.
Впрочем, усы и сами по себе вносят немаловажный оттенок: оттенок какой-то пошловатой примитивности, как если бы их обладатель гордился своей мужской грубостью и сам культивировал ее в себе.
Узкий в детстве овал лица давно заменился четко очерченным квадратом: это объясняется развившейся с годами сокрушительной мощью челюстей, способных, кажется, перемолоть камни. Неимоверная воля отпечаталась на этом лице и столь же безграничная самоуверенность.
Ни единой черты, говорящей - не то чтобы об одухотворенности, но хотя бы о развитой интеллигентности.
Только убийственную хитрость в сочетании с непонятной тупостью можно разглядеть в этих чертах, да еще нечто, вызывающее недоумение и тревогу: череп! Хитрость, воля, тупость, бесчеловечность - ведь таких свойств недостаточно, чтобы оставить в истории такой след, какой оставил он. Должны быть налицо и дарования высшего порядка. Может быть, о них свидетельствует то, что на портрете не может быть запечатлено, - голос, тембр, дикция?
Но все мы, его современники, слышали этот лишенный вибраций, выхолощенный от нюансов, медлительный и тупой голос автомата, эту дикцию восточного человека, не сумевшего овладеть до конца правильным русским языком.
Кто же это? Но когда же и где, кроме города Глупова, идиот становился полновластным правителем, и притом в огромном государстве?
Ведь для того, чтобы захватить власть и после этого три десятилетия единолично править исполинской державой, заставляя дрожать целые континенты, - для этого надо обладать и кое-чем другим, кроме идиотизма.
![История одного города (Михаил Салтыков-Щедрин) / chevymetal.ru - библиотека русской литературы](https://blogger.googleusercontent.com/img/b/R29vZ2xl/AVvXsEhlzYZWbPOFRv7pJlRMcpXvcHZ5kHmZoEpd4Nfm2rTdY3FOL3zcYDA3AI2gGh6pXd36JrYBZ1jj6kUVk-LnGPXfFhHcCpWYAqPzmJL4GC68TWIEfBcFQnG15mCMuddVVYGswsJ38o4draw/s1600/ugrjum-burcheev-illjustracija-hudozhniki-kukryniksy.jpg)
Но оставим портрет, приглядимся к биографии государственного человека. Гениальностью особой, специфической: темной гениальностью тиранствования. Гениальность же тиранствования слагается в основном из двух сил: величайшей силы самоутверждения и величайшей жестокости.